Я не стал вытягивать из неё признание. Но позже случайно заметил сбоку: неровные строчки, какие-то слова перечёркнуты, буквы крошечные, будто она боялась занять лишнее место на бумаге. Это были стихи. Полина писала стихи. А я даже не догадывался, что моя дочь умеет складывать слова так, чтобы прятать в них себя.
На её выступления я ходил всегда. Без исключений. Садился обычно в третьем ряду, доставал телефон, включал запись, а потом почти никогда не пересматривал. Мне хватало самого факта: у меня это есть. Музыкальная школа, актовый зал, старый линолеум, запах пыли и лака. Полина выходит на сцену — тоненькая, маленькая, а скрипка рядом с ней кажется почти взрослой. Она начинает играть. Пальцы бегают осторожно, смычок чуть подрагивает. Я смотрю и чувствую, как внутри сжимается что-то не в горле, а ниже, глубже, где обычно молчат.
Наталья не пришла ни разу. Вообще ни одного раза. Я её не упрашивал. Полина тоже не задавала вопросов. Но я видел: каждый раз, выходя на сцену, она ищет глазами не меня. Она смотрит на свободный стул рядом со мной.
Однажды вечером, уже после ужина, я спросил:
— Полин, сыграешь мне что-нибудь?
— Конечно, пап. Я как раз доучила тот кусочек Моцарта. Тот, который тебе понравился.
— Понравился, — сказал я. — Сыграй.
Она принесла скрипку, аккуратно устроила её на плече, подняла смычок. Я сидел на обычном кухонном стуле и слушал. Моцарт у неё получался тихий, прозрачный, будто вода в стакане. Я прикрыл глаза.
Из комнаты донёсся голос Натальи:
— Можно потише? У меня от этой дикости голова раскалывается.
Полина только кивнула, скрипку не опустила. Заиграла ещё тише, почти не нажимая смычком, едва задевая струны. И вдруг я понял: это уже не Моцарт. Совсем другая мелодия. Незнакомая. Своя. Она сама её придумала. Я открыл глаза и посмотрел на дочь. Полина этого не заметила: веки сомкнуты, губы упрямо сжаты, она играла так, будто разговаривала с кем-то, кто точно её услышит.
Наталья всё чаще заводила разговоры о Европе. Житомир ей казался городом, из которого будто бы рукой подать до другой жизни: до польской границы можно добраться за несколько часов на машине, до Львова — поездом, а там уже, как она говорила, «почти нормальный мир». Но сама она никуда толком не ездила, и это раздражало её сильнее всего. Даже сильнее, чем тесная квартира, моя работа и ипотека. Европа была где-то рядом, но не для неё. Она ощущала это почти физически — как запах вкусной еды из чужого окна: чувствуешь, а попробовать нельзя.
— Дмитрий, ты вообще куда-нибудь дальше Сум выбирался? — спросила она как-то.
Я мыл чашку, поставил её в сушилку и ответил:
— В Киеве был. На выставке оборудования.
— О, Киев. Столица. Хоть что-нибудь видел?
— Выставочный павильон видел. Два дня станки смотрел. Фрезы.
— Фрезы, — повторила она и усмехнулась. Не зло, скорее устало. — Дмитрий, я хочу в Милан. По магазинам. В Монако хочу. На набережную, к красивым людям.
— Наташ, у нас ипотека.
— У тебя ипотека, — отрезала она. — А у меня ничего нет. Потому что ты не умеешь зарабатывать.
Я промолчал. Не потому, что был согласен. Просто спорить с Натальей было всё равно что спорить с течением реки: говори что хочешь, а вода всё равно идёт туда, куда ей надо. Наталья была такая же.
За стеной находилась Полина. Я услышал, как тихо прикрылась дверь, но не до конца. Осталась щёлка. Её способ присутствовать и при этом будто бы не участвовать. Я узнал об этой привычке полгода назад. Случайно прошёл по коридору и увидел: Полина стоит у стены, прижавшись ухом к двери. Я замер. Она обернулась. Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Потом я сказал:
— Полин, иди лучше почитай.
Она кивнула и ушла. Больше я эту тему не поднимал. Она тоже.
Наталья всё чаще зависала в телефоне. С кем-то переписывалась с ноября. Я не знал, с кем именно, но месяц запомнил. В ноябре она вдруг стала краситься ярче обычного: тушь, помада, румяна, тщательно уложенные волосы. Я вернулся с работы и увидел её на диване — вроде та же, но словно другая. Особенно глаза. Я заметил это сразу. И снова ничего не сказал.
— Дмитрий, завтра вечером я выйду прогуляться, — сообщила она. — С подругой встречаюсь.
— С какой?
— А тебе какая разница?
Её подруг я знал. Вера с работы, из АТБ. Кира — та, к которой она ходила на маникюр. Но Наталья не общалась с ними уже месяцев шесть. Я мог бы напомнить. Не стал.
— Хорошо, — только и сказал я.
Она ушла в семь. Надела серое модное пальто с поясом — я дарил его ей на день рождения. Мы с Полиной остались вдвоём. Немного посмотрели телевизор, потом она предложила:
— Пап, давай в слова?
Мы играли почти час. Полина победила. Я не поддавался — она правда соображала быстрее.
Наталья вернулась около десяти. Я не ложился. Сидел на кухне и пил чай. Она вошла, и у неё светились глаза. Не от счастья. От какого-то внутреннего возбуждения.
— Где ты была? — спросил я.
— Гуляла.
— Наташ, я же не идиот.
Она сняла пальто, неторопливо повесила его на крючок и повернулась ко мне.
— Я и не говорю, что ты идиот. Ты не идиот. Ты хороший. Надёжный. Удобный. Мебельная фабрика, ипотека, грибочки по выходным. Это твой мир, Дмитрий. А мне нужен другой. Красивый. Дорогой. Я не хочу всю жизнь прожить рядом с бедным неудачником.
Я стиснул зубы. Говорил почти шёпотом, потому что за стеной была Полина:
— Наталья, у тебя есть дочь.
— Дочь — это не пожизненный приговор. С тобой ей прекрасно. Ты ведь обожаешь быть папочкой. Это твоя роль. А у меня своей роли нет.
— Если ты решила уйти, дверь открыта. Но Полину ты не заберёшь.
— А я и не собираюсь. У вас же такие замечательные отношения, — она показала пальцами кавычки. — Мне нужна свобода.
— Свобода от кого?
Она не ответила. Просто ушла в ванную. За дверью зашумела вода. Я остался на кухне и смотрел на магнитик с цифрой сорок семь. Думал, от чего именно ей так хочется освободиться: от меня, от Полины или всё-таки от самой себя.
Примерно через пять дней Наталья оставила телефон на кухонном столе и пошла в душ. Телефон лежал экраном вверх. Я не собирался подсматривать. Просто мыл чашку, руки были в пене, пахло лимонным средством. И вдруг экран загорелся.
Пришло уведомление.
Я вытер руки полотенцем, взял телефон и прочитал.
Роман: «Любимая, я всё устрою. Билет будет на следующей неделе. Ты станешь моей четвёртой женой. В моей культуре это нормально, ты потом поймёшь».
Я стоял неподвижно. Просто смотрел на эти слова. Потом зачем-то пролистал переписку выше. Там были фотографии, которые она ему отправляла. Её фотографии. С ярко подведёнными глазами, с чуть заметной улыбкой. Она была красивой. Я, кажется, успел забыть, какой красивой она бывает. Вот такой — собранной, сияющей, чужой.
Я положил телефон ровно туда, где он лежал.
Наталья вышла из ванной в полотенце, с мокрыми волосами. Капли стекали по плечам. Я стоял у плиты и смотрел на неё.
— Наталья, кто такой Роман?
Она застыла. Всего на секунду. А потом спокойно подняла на меня глаза.
